На границе с Китаем

Глава первая

1.

Июль 1878 года, граница Российской Империи с Китаем, Зайсанский пограничный отряд, пикет Майкапчагай.

Горы Южного Алтая величаво возвышаются над долиной реки Улькен-Уласты. Пограничная линия в этом месте проходит от горы Мус-Тау по водоразделам гор Саура и Табаргайским хребтом. Русская сторона границы проходит по горам, поросшим редкой тайгой. Китайская сторона идёт холмистой, болотистой долиной с тополиными и осиновыми рощами. Буквально по ту сторону границы, уже в Китае, за рекой Улькен-Уласты, или Большой Тополиной, стоят горы Майкапчигай-тау – отрог системы Саура. С русской стороны, рядом с проходом между гор, расположился пограничный пикет Майкапчагай по названию урочища. Русский берег реки пологий, поросший кустарником и камышом. Китайский – высокий, с теми же камышами и редкими деревьями. Камыш по берегам настолько высок, что всадник спокойно спрячется и пройдёт незаметно. Река Улькен-Уласты не многоводна, то местами теряется в песках, то снова выходит на поверхность. 

Пикет Майкапчагай расположен на сопке Улан-Тологой, находящейся на левом берегу реки Улькен-Уласты. На расчищенной от камней и кустарника площадке стоят четыре юрты и две полуземлянки. В юртах расположились казаки 5-й сотни 3-го Сибирского казачьего полка. Полуземлянки же приспособлены под кухню и склад. Чуть поодаль, вглубь русской территории, сооружены загоны для казачьих коней. Рядом с загонами для коней построена небольшая кошара для овец, являющихся основной мясной пищей казаков. С тыла лагеря находится овраг с ручьем, впадающим в реку. У ручья, на берегу оврага, как и полагается – банька. Ближе к реке от лагеря, шагах в ста, возвышается наблюдательная вышка с камышовым навесом. В пикете постоянно находилась два взвода казаков, а один из взводов был в разъездах и дозорах по границе. 

Со стороны Китая, в верстах двух от реки на юг, находится китайский пикет, две юрты, одна для китайского начальника, другая для остальных пятнадцати пограничников. У китайцев на границе несут службу урянхайцы под началом дзянги-десятника и китайского унтер-офицера. Урянхайцы – кочевники, были в подданстве Китая и китайское правительство привлекало их на службу. Иногда с вышки казаки наблюдали, как приезжало китайское начальство и урянхайцы в разномастных халатах, суетливо пытались создать что-то наподобие строя. И русский и китайский пикеты были поставлены для охраны колёсного тракта, но за малочисленностью и плохому вооружению китайских пограничников, основную тяжесть охраны тракта несли русские казаки. 

Также и русский, и китайские пикеты исполняли таможенную службу. Случалось, что отряды немирных кызыл-аяков нападали на русских киргиз и калмыков и отгоняли скот в Китай. Кызыл-аяки звучит на русском как «красные ноги», если проще, то босоногие, то есть люди, не имеющие своего хозяйства. Кызыл-аяки – люди из разных племён, были там киргизы, торгоуты, манжуры китайцы, и урянхайцы. В общем люди, ушедшие от своих родов и занимающихся разбоем. Нередко китайские власти пользовались услугами кызыл-аяков, за свободный проход на русскую территорию брали с них скотом и деньгами. При обострении отношений с Россией нанимали банды кызыл-аяков для нападения на русские приграничные поселения. Китайские пограничники-урянхайцы вообще боялись этих разбойников и даже участвовали с ними в набегах и грабежах. Неспокойная граница была на Южном Алтае.

Третий Сибирский казачий полк, охраняющий границу в этих местах, был первоочередным полком 3-го отдела Сибирского казачьего войска. Управление отделом находилось в городе Усть-Каменогорске и распространялось на станицы Иртышской и Бийской линий. В военное время Усть-Каменогорский отдел формировал ещё 6-й , 9-й казачьи полки и запасную сотню из казаков старшего возраста. Штаб 3-го полка располагался на Зайсанском погранотряде, где и дислоцировался весь полк в зимнее время. С апреля по октябрь казачьи сотни находились на пограничных пикетах, оставалось по одному взводу от каждой сотни при штабе. Полк имел шесть сотен, вторая и пятая сотни формировались в основном из казаков Бийской линии, станиц Антоньевской и Чарышской. Призывались в полк казаки в 21 год и служили в третьем полку четыре года первоочередной службы. В зимнее время в Зайсане, в основном в учениях и на занятиях. Занимались не только военными науками, но и учились грамоте и топографическому делу.

Весной и до поздней осени же служба проходила на границе, и постигали казаки всё вживую, на месте. Казаки бийских станиц и посёлков к службе в горах были привычны, так как с детства привыкли к жизни в горах и предгорьях Алтайских. С юности казаки занимались хозяйственными делами в горной местности, да и на охоту ходили в горы. Немного сложней было казакам станицы Антоньевской. Антоньевская станица и её посёлки находились на равнине и в горах казаки-антоньевцы бывали не часто. Только казаки посёлка Слюденского жили в предгорьях. Казаки же Чарышской и её поселков в горах были как дома, и им легче было привыкать к службе на горной границе с Китаем.

Алтайские казаки были хорошими охотниками и проводниками, а вот кавалеристы из них были посредственные. Поэтому во вторую и пятую сотню полка посылались служить и казаки Иртышских станиц. Иртышские казаки, выросшие в степи, были отличными наездниками и рубаками. К концу второго года службы иртышцы помогали алтайским казакам овладеть джигитовкой и владению шашкой, а бийские казаки учили иртышцев ориентироваться в горах и следопытскому делу. Так что ко второму году службы в сотнях казаки становились отличными пограничниками.

2.

В двадцати верстах на север от пикета Майкапчагай у одного из проходов с гор в китайскую долину, расположился скрытый дозор из пяти казаков и урядника пятой сотни. Такие проходы нередко использовались разными немирными людьми с китайской стороны для проникновения на русскую сторону для грабежа. Проход был на месте горного ручья, который весной пополнялся водой талых снегов и превращался в бурную реку. Шириной проход был саженей десять в самом широком месте и три сажени в самом узком, так что три всадника в ряд могли спокойно проехать. Тропа по проходу петляла змеёй по ущелью меж сопок и гор пятнадцать вёрст и выходила на перевал уже в Зайсанской долине. Дозор назывался «Северный» и располагался в версте от границы на сопке в построенной хижине из камней, покрытой камышами и обложенной для скрытности кустарником и травой. Одна сторона хижины была огромным камнем шириной пять саженей и высотой четыре сажени.

На верху камня была ровная площадка, удобная для наблюдения за тропой. К камню пристроили две стены в рост человека, тыльная сторона была завешана войлоком и служила входом. В двух стенах выходящих на сторону границы и на тропу имелись узкие окна-бойницы для наблюдения и скрытой стрельбы. Внутри было четыре топчана и небольшая, сложенная из камней, печка. Внизу под сопкой, на стороне скрытой от прохода, имелся небольшой загон для коней с навесом из камыша. Если ехать со стороны Китая, то, если не знаешь, что на сопке есть дозорная хижина, не заметишь, пока не поднимешься на ее вершину.

Солнечным, июльским утром, наверху камня, приспособленного под наблюдательную площадку, лежал на бурке казак и наблюдал за проходом. Звали казака Степан Тарский, родом он был из посёлка Тулата станицы Чарышской. За невысоким его ростом пряталась сила огромная и Степан, как и все сильные люди, был очень спокойным и немногословным. Светлые волосы и голубые глаза очень выразительно сочетались с мужественным твёрдым подбородком. Редко из-под его светлых усов появлялась улыбка, но часто щурил левый глаз, выражая этим и радость, и гнев. Одежда у Степана была, как и у всех казаков в дозоре, выцветший темно-зелёный чекмень с газырями для патронов, светло-коричневые замшевые штаны – чембары. На узком, наборном поясе висел кинжал, рядом на бурке лежала шашка и винтовка «Бердана». Сапоги черные, высокие, с острыми носками, чтобы удобней продевать в стремена. Заступил на пост Степан часа два назад, еще по темноте, и только начал согреваться под восходящим из-за горы солнцем. Казак надвинул на брови папаху, чтобы солнце не мешало смотреть за проходом, и откинул одну полу бурки, расстегнул верхнюю пуговицу чекменя. За темные два часа утра замерз и сейчас радовался июльской теплоте.

«Сейчас дома, на Чарыше, хариуса ловить хорошо» – думал Степан: «Брательник поди уже натаскал за утро с котелок». Вспомнился дом, детство, рыбалка, младший брат Федька и немного взгрустнулось. До службы Степан был рыбаком заядлым и часто пропадал на Чарыше и притоке его Тулате, что протекала через его родной посёлок. «Ничё, ещё год всего службы и до дому. Будет тогда и хариус, и тальмень, и щука с чебаком. Оторвусь за все четыре года службы, нарыбалюсь».

Степан повернулся и посмотрел за хижину, где у костра перед входом Серёга Хлыновский возился с чаем. 
– Серёга, скоро там чай согреется, а? – Спросил Тарский.
– Тебе, Стёпа, ещё камень час греть, так что не торопи. Ты там за китайцем смотри, а то слыхал, опять вроде нехристи зашевелились. Не прозевай, домой-то могём не попасть.
– Не прозеваю, не боись, земляк!

С Хлыновским Степан были земляками, даже дома рядом в посёлке стояли. Были они не только земляками, но друзьями хорошими. Серёжка был небольшого роста, чернявый, калмыковатый казак. Дед его Иван Хлыновский по молодости ходил на службу в охрану серебряных обозов. Из одного из походов и привёл в посёлок молодую калмычку, говорят, у калмыков украл. Окрестил Марьей и женился. Из той поездки не только калмычку привез, но и шрам на лице от сабли, и деньжат, что хватило на свадьбу и новую избу. Пошли от этого брака в Тулате чернявые, калмыцкой наружности казаки и казачки Хлыновские. Казаки в роду были невысокого роста, но ловкие наездники и рубаки, казачки же Хлыновские были необычайно красивы и трудолюбивы. Славился на всю бийскую линию род Хлыновских честностью и порядочностью. Не зря породниться с Хлыновскими желали многие казаки линии. Одну из дочерей, Марью, дед Иван отдал замуж за Усть-Каменогорского хорунжего Георгия Корнилова. 

– Дык тебя-то, Серёга не тронут, ты ж как они чернявый и глаз узковатый. Сощуришься и за своего у них сойдёшь. – Шутил Тарский.
– Ты меньше болтай, а то чаю-то могёт и не хватить говорливым! – не зло отшутился Хлыновский.
– Хорош болтать обоим, казаки с ночи спят, разбудите, – вышел из хибарки урядник Петров.
– Какой спать, меня менять скоро урядник, нехай просыпаются. – Пробурчал Тарский.
– А тебе чё, лежи на каменюке, грейся, да смотри за китайцами, – ответил Егор Петров – Они всё ночь не спали. Волки с той стороны пытались к нашим коням подобраться, вот и гоняли их нагайками.
– А чё не стрельнули-то их, а, урядник? – Спросил Серёга Хлыновский.
– Да нельзя стрелять. Вчера, видел, посыльный от сотника был? Так вот говорил он, лазутчик с китайской стороны приходил и вроде как кызыл-аяки рядом ходят. Опять пакость косоглазые задумали.

Тарский невольно посмотрел на китайскую сторону. В прошлом году пытались кызыл-аяки, человек с двести, проскочить через Майкапчагай. Три раза в конном строю, лавой пытались смести пикет. Отстрелялись тогда из берданок, да помогла рота 4-го линейного батальона, отбили в штыки разбойников. Степан потом с казаками пытались догнать разбойников верхами, вёрст на десять зашли на китайскую территорию, так нет, ушли бандиты. После боя собрали убитых кызыл-аяков человек двадцать и передали китайским пограничникам. У казаков раненных семь человек, да из солдат пятнадцать ранило.

Хлыновский в тот раз кинжал себе хороший добыл. Когда бандиты лавой шли на пикет, он арканом за шею свалил одного торгоута. Хотел, было, живым взять, да торгоут лихой попался, когда к нему Серёга подбежал, торгоут вскочил и начал саблюкой отбиваться. Пришлось Хлыновскому срубить его насмерть шашкой, а кинжал и саблю себе Серёжка забрал.

– Так хорошо! Я себе аргамака хочу отбить! У нехристей кони как птицы быстрые, – заговорил Сережка
– Тебе бы всё трофеев понабрать, а как убьют? – пробурчал урядник Петров.
– Не убьют, я заговорённый!
– Ну-ну, видали мы таких. Сколько по погостам их наложено, – ворчал урядник.

Урядник был из старослужащих, станицы Антоньевской. Десять лет назад отслужил в первоочередном полку и уехал домой. Но что-то не сложилось в семейной жизни, так и не женился. Не хватало в сибирских казачьих полках унтер-офицеров и когда позвали охотников служить вне очереди, поехал в родной 3-й полк. Получил чин урядника и стал обучать молодых казаков премудростям службы на границе. Молодые казаки за ворчание прозвали Егора «Баюном», но любили за заботу и доброту своего урядника. Не раз Петров ловил на мелких нарушениях казаков, но наказывал по-своему, офицерам не докладывал. Огромная фигура Петрова поначалу внушала страх, но когда со временем казаки узнавали своего урядника, то относились к нему как к отцу или старшему брату.

– Егор Трофимыч, ты не ворчи, сладим мы с басурманами. Чай не в первой.
– Удивляюсь я с вас молодых, – уже мягче пробурчал в пшеничные усы урядник. – Один раз в деле побывали и уже все «заговорённые». Вот нанюхаетесь пороху как я, тоды и хвастайтесь. Шухавцов, вставай и Пичугина буди, слышишь? - Гаркнул урядник в хижину.
– Встаём ужо. А что Авдееву-то спать что ли? – из помещения крикнул Федька Шухавцов.
– Нехай спит, он ночь в наблюдателях был.

Откинулся войлок на входе и на утреннее солнце, жмурясь, вышли два казака. Шухавцов направился сразу в развалку к костру, где кашеварил Хлыновский. Пичугин пошёл не спеша к ручью умываться.
– Федька, ты рожу-то умой, глаз не видно, – пошутил Хлыновский.
– А я, Серёжа, можа на тебя походить хочу. Вот не стану умываться годов пять, глядишь, и тоже на калмыка походить буду. 
– Не получится, ты, Федя, рыжий и болтун. А колмыки-то всё молчуны, да чернявые.
– А что ты-то говорливый такой, а, Серёня?
– Так я-то по-русски говорю, а они не умеют!
– Федька, мылу дай, – крикнул с ручья Василий Пичугин.
– Своё иметь надо. Вася, сёдни какой день-то?
– Да вроде как четверг, а что?
– Вот ведь, сколько ты меня, Вася, знаешь, а всё понять не можешь. Я по четвергам попрошайкам не подаю, даже у церкви.
– Я те щас, поганец, сапогом по мягкому месту-то двину. Нашёл нищего.

Василий Пичугин шутя погрозил сапогом Шухавцову. Пичугин был из богатой казачьей семьи и одностаничник. Шухавцов знал об этом хорошо. Пичугины в Антоньевской были крепкие в хозяйстве казаки. Все, как на подбор, высокие и широкоплечие, работы не боялись и брались за любое дело. Один из дядьёв Василия торговал и имел свою лавку в станице, с товаром ходил аж до Китая. 

– Я те двину щас, медведь!
Шухавцов взял рушник и мыло и спустился к ручью. От ручья послышалась возня и плеск воды. 
– Эй, жеребцы, потише там. Китайцы услышат – башку отрежут! – крикнул урядник — Чем исть-то будете!

Тарский с улыбкой посмотрел, как дурачатся казаки, и повернулся в сторону Китая, наблюдать за границей. Повернувшись к границе, Степан взял в руки винтовку и начал осматривать её. Протер берданку тряпицей и попробовал шашку из ножен. Вытащив шашку, вскочил на ноги и крутанул три раза шашкой, как называли казаки этот приём восьмёркой или «бабочкой». Проверив патроны в подсумке и газырях на груди, успокоился и снова лёг наблюдать. «Ну, вроде всё в порядке. Пусть попробуют сунуться косоглазые» – подумал Тарский.

Глава вторая

1.

В камышах долины реки Албакан северней Майкапчагайского пикета на пятнадцать вёрст, находился скрытый лагерь. Шалаши из камыша и навесы из войлока указывали на временное расположение людей в этом месте. Люди, собравшиеся в камышах, судя по оружию, были немирные, а по одежде и говору было понятно, что народ здесь собрался разноплемённый и разной веры.

В большом шатре из войлока на топчане сидел богато одетый, крупный воин. Судя по тому, как к нему обращались остальные, и наличие двух часовых с саблями наголо – это был местный предводитель. Огонь трубки освещал в тени его медное лицо, редкие чёрные усы и, заплетённую в косу, бороду. Бритый затылок с прядью волос на затылке говорил о принадлежности к ойратскому племени торгоутов. Одет он был в чёрный богатый халат, расшитый белыми узорами, и красные монгольские сапоги. Рядом лежало богатая сабля, украшенная серебром и драгоценными камнями. За широким шёлковым поясом был кинжал и кремневый пистолет. Взгляд чёрных азиатских глаз, казалось, не выражал ничего и был устремлён куда-то вдаль.

Он вспоминал.

Когда он был босоногим мальчишкой, их род кочевал вдоль долины реки Тургусун. Его отец Ак-Урлюк был старший рода и имел триста коней и пятьсот овец. Как-то в середине лета к ним в улус пришли китайские солдаты и урянхайцы. Он запомнил только-то, что урянхайский тайши обвинил отца в воровстве коней и китайские солдаты, схватив отца и отрубив ему голову, разграбили улус. Взрослых всех убили, а детей увели в город Кобдо.

Вспоминал, как у китайцев был в прислуге у �